Щит должен быть дешевле меча: как война меняет философию искусственного интеллекта

В июне этого года в Министерстве цифровой трансформации состоялось первое заседание рабочей группы по правовому с. В течение 2026 года она должна подготовить закон, который, как отмечают в министерстве, синхронизирует наше правовое поле с правилами Европейского Союза.

Намерения благие. Проблема в другом.

Европейский закон писался для мира, где искусственный интеллект подбирает вам музыку, оценивает кредитную заявку и сортирует резюме. Украинский искусственный интеллект делает другое. Он ведет дрон на колонну грузовиков в ста километрах от передовой, сам находит цель на последних сотнях метров, когда подавление сигнала уже не действует, и сопровождает цель в прицеле дистанционной турели.

То есть мы собираемся описать чужими словами явление, первоисточником которого являемся мы сами.

Чтобы понять, чего не хватает в этих чужих словах, стоит посмотреть, как о будущем искусственного интеллекта говорят те, кто его создает. А затем — на один ответ, который в этом хоре почти не слышен. И который Украине подходит лучше всего.

ВАС ЗАИНТЕРЕСУЕТ

Искусственный интеллект впервые станет отдельной темой саммита лидеров ЕС — Politico 

Девять обещаний

За последние пять лет каждый руководитель крупной компании, разрабатывающей искусственный интеллект, объяснил миру, куда он нас ведет. Не в отчете для акционеров — в программном эссе. Жанр сложился.

Сэм Альтман (OpenAI) обещает эпоху изобилия: машины удешевят все, а сверхразумную систему мы, по его словам, получим «через несколько тысяч дней». Чтобы плоды этого достались всем, он предлагает облагать налогом не труд, а капитал и землю.

Дарио Амодей (Anthropic) обещает «сжатый XXI век»: через пять-десять лет мощный искусственный интеллект даст медицине то, на что иначе ушло бы сто: удвоение продолжительности жизни. Политическое дополнение — союз демократий, который через контроль над поставками микросхем удерживает преимущество над диктатурами.

Демис Хассабис (Google DeepMind), нобелевский лауреат, говорит языком науки: машина как универсальный инструмент открытий и средство избавления от большинства болезней.

Марк Цукерберг (Meta) делает ставку на открытость: если технологию может бесплатно взять любой, никто не получит монополии.

Мустафа Сулейман (Microsoft) в ноябре 2025 года демонстративно вышел из гонки, объявив курс на «гуманистический сверхразум» — ограниченные системы, где человек остается за рулем.

Ян Лекун, один из отцов этой отрасли, говорит, что все ошибаются: нынешние языковые модели — тупик, потому что у них нет представления о физическом мире. В ноябре 2025 года он ушел из Meta, а весной собрал под свою идею более миллиарда долларов.

Теперь прочитайте этот список еще раз и найдите общее.

Они спорят о пункте назначения. Ни один из них не ставит под сомнение, кто держит руль. Изобилие раздает OpenAI. Сжатый век наступает в лаборатории Anthropic. Открытость Meta означает открытость того, что Meta решила открыть.

Это не лицемерие. Это свойство жанра: манифест пишет тот, у кого есть лаборатория. Но в этом свойстве существует слепая зона — и именно в нее целит десятый ответ.

Десятый ответ

Его автор — Виталик Бутерин, создатель Ethereum. В ноябре 2023 года он опубликовал эссе «Мой технооптимизм», и его позиция отличается от остальных девяти тем, что он ничего не продает.

Бутерин предлагает разделить все технологии не на «хорошие» и «плохие», а по другому признаку: одни облегчают нападение, другие — защиту. Порох и крылатая ракета работают на нападающего. Крепостная стена, вакцина, противоминный трал, шифрование — на того, кто обороняется.

А дальше — главный тезис, ради которого стоит прочитать всю статью.

Мир, где оборона дешевле нападения, — не просто безопаснее. Это мир, в котором свободе легче выжить.

Война в Украине уже дает немало примеров этого. Если дрон-перехватчик с ИИ-наведением стоит несколько тысяч долларов, а ракета, которую он уничтожает, — миллион, нападение становится гораздо менее выгодным.

Государство может отключить искусственный интеллект. Почему блокировка новых моделей Claude — урок для Украины

Бутерин поясняет эту мысль на примере Швейцарии. Это страна, где большинство полномочий — у кантонов, ключевые вопросы решают на референдуме, а фамилию президента местные жители часто не помнят. Как такая конструкция пережила все европейские катастрофы? Отчасти благодаря политике. Но отчасти — благодаря горам. Горы веками делали ее естественной крепостью: оборонять страну было значительно легче и дешевле, чем завоевывать. Поэтому здесь не возникала потребность в сильной центральной власти. А там, где нет такой потребности, появляется место для демократии.

Отсюда и название подхода — оборонное ускорение. Не тормозить прогресс и не мчаться вслепую, а сознательно вкладывать ресурсы в те технологии, которые делают защиту дешевле нападения.

Что это значит на практике? Четыре направления

Бутерин предлагает развивать технологии, которые делают общество устойчивее, но не требуют ради безопасности ограничивать права и свободы людей, по четырем направлениям.

Устойчивая инфраструктура. В ядерной войне большинство людей гибнет не от взрыва и радиации, а из-за разрушенных цепочек поставок. Генератор, автономная котельная, спутниковая связь — это и есть оборонная технология.

Защита от эпидемий. Не принудительные локдауны, а инфраструктура: вентиляция и обеззараживание воздуха в зданиях, дешевые тесты, вакцины, которые можно производить на месте. Логика проста: чем быстрее делается вакцина, тем меньше нужно запирать людей дома.

Киберзащита. Здесь та же формула: чем надежнее защищены компьютеры и деньги людей, тем меньше у государства поводов вторгаться в частную жизнь, охотясь за каждым отдельным злоумышленником.

Защита от лжи. Ложь стоит сдерживать не цензурой, а инструментами независимой проверки фактов. В качестве примера Бутерин приводит Community Notes («Заметки сообщества») в социальной сети X. Там пояснение становится видимым лишь тогда, когда его считают полезным пользователи с разными взглядами. Это способ бороться с ложной информацией без того, чтобы право определять истину получали государство или владелец платформы.

Общий знаменатель всех четырех направлений: оборонная технология — это способ не платить за безопасность свободой.

Почему это не абстракция

У Бутерина есть свой украинский счет. 24 февраля 2022 года, через несколько минут после объявления «спецоперации», он назвал это преступлением против украинского и российского народов и добавил фразу, ставшую цитатой: Ethereum нейтрален, но я — нет.

После начала полномасштабного вторжения осенью 2022 года Бутерин приезжал в Киев и встречался с министром цифровой трансформации Михаилом Федоровым. Федоров сказал тогда, что первые дроны и значительная часть боеприпасов пришли в Украину благодаря криптовалюте. Бутерин ответил: «Мы любим Украину… Для самого блокчейн-сообщества это была первая возможность провести реальные изменения с помощью блокчейна и криптовалюты». Для него это стало примером того, что цифровые технологии могут не только быть инструментом бизнеса, но и реально влиять на ход войны.

Но самое важное — не это. Бутерин отмечает, что его настораживает увлечение технологических оптимистов новыми военными разработками. И объясняет почему.

ВАС ЗАИНТЕРЕСУЕТ

Искусственный интеллект становится геополитическим оружием — еврокомиссар по вопросам передовых технологий

Эти технологии создаются преимущественно в Соединенных Штатах, и они помогают Украине защищаться от российской агрессии. Поэтому их легко воспринимать как безусловное благо. Но, предупреждает он, такое отношение основано на предположении, что государство — технологический лидер — всегда будет оставаться на стороне добра — и сегодня, и в будущем.

Это не сомнение в нашем праве на оружие. И не призыв отказаться от поддержки союзников. Это сомнение в том, можно ли строить долгосрочную политику безопасности на предположении, что сильнейший всегда будет нашим союзником. Для страны, которая четыре года зависит от чужих решений о дальности применения свого оружия, это замечание звучит до боли точно.

Четыре оговорки

Первая: кто будет определять, какая технология является оборонительной, а какая — наступательной?

Провести четкую грань между ними не всегда возможно. Например, один и тот же дрон может сбивать вражеские беспилотники, а может наносить удары по целям на территории противника. Так это оборонительная или наступательная технология?

Кто и по каким критериям должен это решать? Если это будет чиновник — мы вернемся к всевластию государства, от которого Бутерин как раз и предостерегает. Если рынок — решающим критерием станет прибыль.

Вторая: рубильник. Бутерин предлагает механизм глобальной «мягкой паузы»: если развитие сверхмощного искусственного интеллекта выйдет из-под контроля, мир временно сможет сократить вычислительные мощности на 90–99%, чтобы выиграть время и снизить риски. Впрочем, такой «рубильник» означает, что кто-то сможет почти полностью остановить мировые вычисления. Это, пожалуй, самый централизованный инструмент из всех возможных. Кто будет его держать?

Третья и, на мой взгляд, самая важная: оборонительной или наступательной является не сама технология, а способ ее использования. Бутерин пишет о нападении и обороне так, будто это свойства самой техники. Украинский опыт говорит об обратном. Программа распознавания, которая ведет дрон-перехватчик на «шахед», и программа, которая наводит ударный дрон на колонну вражеской техники, — это одна и та же программа. Разница не в алгоритмах, а в том, кто и по каким правилам нажимает кнопку. Следовательно, предметом правового регулирования должна быть не технология, а правила ее применения.

В Минобороны Украины заявили о приближении «войны операционных систем» — Reuters

Четвертая: кто будет отвечать за воплощение этой доктрины «оборонного ускорения»? За каждым из девяти манифестов, о которых шла речь выше, стоят компании или организации с бюджетами, юристами и руководителями, которые могут брать на себя обязательства и нести ответственность за свои решения. В то же время «оборонное ускорение» продвигает сообщество единомышленников. Но сообщество не может подписывать международные соглашения, принимать обязательные для всех правила или нести юридическую ответственность. Поэтому непонятно, кто должен превратить эту идею в реальную политику.

Что с этим делать

Несмотря на эти оговорки, именно концепция Бутерина, на мой взгляд, может оказаться наиболее полезной для Украины. Не потому, что она безупречна, а потому, что подсказывает три важных принципа, которые стоит учитывать при формировании украинской политики в сфере ИИ.

Первый. Украинский закон об искусственном интеллекте должен различать технологии в зависимости от того, куда они смещают равновесие — к нападению или к защите. Это сложнее, чем простая европейская пирамида рисков, но честнее по отношению к стране, которая воюет.

Второй. Оборонительные цифровые технологии — общественное благо, а не товар. Их нельзя рассматривать только как способ заработка. Они имеют значение для безопасности всего общества. Но если сделать такие технологии открытыми и доступными для всех, компаниям будет сложнее окупить затраты на их разработку. Именно поэтому Украине стоит создать отдельные механизмы государственного финансирования и поддержки таких проектов.

Третий и самый важный. Развивая оборонительные технологии, нельзя допустить, чтобы они превратились в инструмент тотального государственного контроля. Раньше власть правителей естественным образом ограничивали расстояние и нехватка информации. Недаром говорили: «Небо высоко, царь далеко». Сегодня ситуация изменилась. Камеры, большие массивы данных и алгоритмы дают государству возможность следить за миллионами людей и контролировать их так, как раньше было невозможно. Поэтому теперь рамки такого контроля должен устанавливать закон. Он должен четко определять, что государство имеет право делать, а что — нет, и предусматривать ответственность за нарушение этих правил.

Каким должен быть украинский закон об ИИ

Простой перевод европейского AI Act на украинский язык не решит наших проблем. Его подходы могут стать основой только для базовых разделов будущего закона — общих принципов, терминов и системы государственного регулирования. И это все!

Далее Украина как самодостаточное государство может и должна ввести в правовое поле и ИИ — юридических лиц, и ИИ — представителей органов государственной власти, и ИИ — регуляторов образования и науки, здравоохранения, энергетики, логистики и других ключевых сфер деятельности. Не нужно кивать: «А в ЕС этого нет». В ЕС этого не будет еще десять лет, зато это будет в цифровом мире. А значит, должно быть и в нашем законодательстве.

Именно поэтому Украине нужен не только закон об искусственном интеллекте, но и современный цифровой кодекс. Его главная задача — не только определить, что разрешено гражданам, но и четко очертить рамки государственной власти: что государство не имеет права делать со своими гражданами, даже если технологии это позволяют.

Девять манифестов обещают нам разное будущее и одинаковую диспозицию: они строят, мы пользуемся. Десятый ничего не обещает — он лишь задает вопрос: ускоряемся, но к чему именно?

Для авторов остальных девяти манифестов оборонное ускорение — тема панельной дискуссии. Для нас это то, чем страна занимается каждую ночь, когда работает ПВО. И то, что придется перевести на язык права.